Автор этой статьи же почитал рецензию товарищей-автономистов на, с позволения читателей, «картину» «300 спартанцев» — и ему самому захотелось излить соображения насчёт этого очередного «шедевра американского кинематографа», а заодно и насчёт современного состояния буржуазного масскульта вообще.

Снял фильм Зак Снайдер, совершенно нулевой режиссёр, до этого выступивший с одной не очень успешной картиной — римейком «Рассвета мертвецов». Дебют Снайдера не получил одобрительных рецензий ни от критиков, ни от главных потребителей — зрителей, зазомбированных не менее тех самых мертвецов. Со «спартанцами» дело обстоит иначе — главные потребители голливудовской галиматьи, жаждущие зрелищ обыватели, вовсю принялись восхваливать «достоинства» ленты. Парень сразу же стал гордо примерять на себя почётные для любого «правильного» исполнителя заказов ЦРУ титулы неоконсерватора с полагающимися регалиями. Какой-то фашиствующий критик даже дописался до того, насколько фильм патриотичен и как героически в нём умирают «за Бога (это древнегреческие-то язычники?) и родину (понятие о которой явно привнесено уже из буржуазной эпохи)».

Но, как оказалось, мещанская публика поспешила с выводами: вольностями в интерпретации истории Греко-персидских войн в «блокбастере» возмутились не только историки (как профессиональные, так и любители), но и представители незападных народов, в очередной раз столкнувшиеся с откровенно расистским и ксенофобским фильмом, попирающим пресловутую заокеанскую «политкорректность». Более того, «эпичность» фильма успели высмеять все кому не лень, и её даже спародировали в одной из серий «South Park»’а (где 30 представительниц нетрадиционной ориентации обороняют от персов бар «Лесбос»).

Действительно, чтобы понять всю несостоятельность «300 спартанцев» вовсе не обязательно интересоваться историей или читать Геродота, а хватит, скажем, поиграть в компьютерную игру «Цивилизация» — уже оттуда можно узнать, как на самом деле выглядели греческие гоплиты или персидские бессмертные. А чтобы понять политическую ангажированность фильма, вовсе не нужно разбираться в «скрытых политических аллюзиях», а достаточно послушать очередной блок новостей, посвящённых ситуации вокруг Ирана и его ядерной программы.

Итак, вкратце перескажем сюжет фильма: нечеловеческого вида персы (то бишь их потомки иранцы) вторгаются в Грецию (типа разрабатывают оружие массового поражения). И никто не решается выступить против злостных нарушителей миропорядка, кроме спартанского царя Леонида (наверное, самого Джорджа Буша). Несмотря на сопротивление коррумпированных эфоров (демократического большинства в Сенате), он, посоветовавшись с первой леди и сбросив персидского посла в колодец (типа Гуантанамо), собирает экранных мускулистых гоплитов численностью 300 человек (эдаких 300 республиканцев) и идёт на супостатов войной, параллельно разнося по всему региону демократию. И хотя он погибает (да, Буш со своей нескрываемой тупостью достал даже самых ярых из его родных американских ястребов), но останавливает азиатских негодяев с перебитыми лицами.

Теперь — от политики к истории. Сюжет, да и само название фильма, отсылают (скорее, делают попытку отослать) зрителя к сражению в Фермопильском ущелье в 480 года до н. э., когда Персидская империя Ахеменидов, возглавляемая Ксерксом I, со всей своей мощью обрушилась на разрозненные греческие полисы. Этому вторжению предшествовала «разминка» на скифах (как помним из школьного курса, неудачная) и фракийцах, а также восстание греческих городов-государств в Ионии против персидского владычества, которое повлекло за собой провалившееся из-за гибели флота вторжение Мардония в 492 г. до н. э. и вполне перспективный поход Датиса и Артаферна в 490 до н. э., который был героически отражён греками в битве при Марафоне.

Итак, персы во главе с Ксерксом вторгаются в Грецию и доходят до Фермопил — единственного места, через которое можно просочиться в Среднюю Грецию. Геродот пишет, что персов два с половиной миллиона солдат и ещё столько же сопровождения, но верим мы ему не больше, чем его же рассказу о гигантских муравьях, стерегущих золото на задворках Индии, и оцениваем количество армии агрессора в 150 000 человек. У Фермопил они встречают семитысячную пелопоннескую армию спартанского царя Леонида, которая два дня героически сопротивляется, пользуясь преимуществами построения фалангой в узком пространстве и перемалывая один ряд персидской атаки за другим. Однако на третий день персы при помощи предателя Эфиальта находят способ обойти греков в тыл, Леонид отсылает большую часть вверенной ему армии домой и не менее героически умирает с 300 спартанцами и, к слову, ещё 700 воинами из Феспии в Беотии (о которых все постоянно забывают). Как результат, персы наводняют Среднюю Грецию и сжигают Афины, но афиняне берут блестящий реванш на море (у Саламина) и лишают персов надежд на победу, посрамив их ещё посильнее, чем скифы.

Значение греко-персидских войн усиливалось тем, что противоборствующие силы представляли несколько разные общественные формации — мощная, но громоздкая Персия не могла преодолеть ограниченности того, что Маркс и Энгельс назвали азиатскими производственными отношениями, а греческие города-государства представляли собой пример динамично развивающейся рабовладельческой экономики. Соответственно, политические надстройки у них также были разными, и в этом плане афинская демократия действительно прогрессивнее восточной деспотии. При этом, как и указывает Фридрих Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», следует помнить об ограниченности рабовладельческой демократии — численность свободных граждан, имевших право на владение средствами производства (а под ними в Греции и Риме понимались в первую очередь рабы) и на участие в демократическом принятии решений, касающихся жизни их полиса, была ничтожно малой по сравнению с огромными массами тех же рабов, полусвободных категорий населения или напрочь лишённых ключевых прав женщин и чужеземцев.

Однако сторонники идеалистических взглядов, естественно, ключевого расхождения между укладами греков и персов не видят, и через два с лишним тысячелетия продолжают, как попугаи, повторять Геродота, сводя суть войны к противостоянию Запада и Востока, якобы воплотивших в себе разные «психологии», «ментальности», «культурные типы» и прочую чушь. А отсюда уже один шаг до пресловутого «Запад есть Запад, а Восток есть Восток» (цитируя Редьярда Киплинга), и, соответственно, — до идеи «столкновения цивилизаций», иллюстрировать которую, по ходу, как раз и призваны «Зооспартанцы».

Иллюстрируют они всё в классической манере пропагандистского кинематографа: обезличенные, картонные «хорошие парни» против столь же обезличенных безусловных злодеев. Никаких полутонов. Никаких живых личностей. Куда Голливуду до диалектики? Картину портит только предатель Эфиальт, который провёл персов в тыл греческой обороны. Но всё объясняет его внешность, — в фильме Эфиальт представлен как гиперболизированно изуродованный горбач, сродни то ли Квазимодо, то ли Голлуму, поэтому при распределении ролей он должен был непременно оказаться по другую сторону фронта.

Идеализированная через групповой образ трёх сотен фермопильских мучеников Спарта в фильме предстаёт идеалом современной неоконсервативной Америки. Оцените сами. Спарта показана не только как милитаризированное, но ещё и как сверхдемократическое государство, при этом его правитель позволяет себе принимать весьма волюнтаристские решения. На ведь всем ещё со школьной скамьи известно, что в рамках греческого мира Спарта не только играла роль антипода демократии, а ещё и представляла собой огромную мрачную казарму, со строго иерархизированным населением, с жёсткой регламентацией всех сфер жизни в соответствии с законами постоянного военного времени, с евгенической практикой убийства младенцев и воинского воспитания всех мальчиков с семилетнего возраста. То есть в ХХ веке Спарту можно было бы назвать самой настоящей фашистской диктатурой.

Собственно, странно видеть, как малолетний Леонид отрабатывает своё боевое мастерство на волке (судя по размерам и оскалом, также взятом из реквизита очередного фильма об оборотнях, вампирах и прочей нечисти), ведь у спартанцев для этого были огромные массы порабощённых трудящихся — илоты, убийство которых считалось в Спарте в «порядке вещей». Илоты были коренным населением областей Лакония и Мессениями (которые контролировала Спарта), обращёнными в бесправных рабов после дорийского нашествия, когда на полуостров Пелопоннес пришли сами будущие спартанцы. Илоты были вынуждены обслуживать своих господ чуть ли не во всех сферах человеческой деятельности, так как жизнь самих спартанцев посвящалась лишь войне, убийству безоружных рабов и сну. Спартанцы считали любой труд — и физический, и умственный — «презренным» занятием, и поручали работать порабощённому населению (а к философии и поэзии, к которой были расположены остальные греки, спартанцы вообще испытывали патологическое отвращение). Всё материальное производство в Спарте основывалось на отчуждаемом «безвозмездно» труде илотов, состояние которых было куда хуже положения рабов в любом другом греческом городе-государстве.

Понятно, что илоты неоднократно пытались свергнуть диктатуру самовластных паразитов-спартиатов. По сути, сама милитаризация Спарты и пересадка её на законы военного времени в VII веке до н. э. были проведены после серии крупнейших восстаний илотов. А «спартанское воспитание», благодаря которому появились «самоотверженность и воинские навыки» героев фильма, было призвано обеспечивать незыблемость этого вопиющего апартеида античности. Превратив страну в огромный барак, спартанская верхушка, продолжая опасаться социального взрыва, методично проводила регулярную резню илотов «в целях профилактики». Для спартанца представлялось нормальным убивать илотов чуть ли не из «спортивного интереса». О чём может говорить героизация персонажей, учащихся боевому мастерству посредством убийства невинных безоружных людей, подумайте сами.

Политическое устройство Спарты в фильме вывернуто наизнанку и перевёрнуто с ног на голову. Демократии там хоть отбавляй, и проявляется она через интересный представительский орган власти, коим является сам царь Леонид. Историческая Спарта была монархией, но два правивших параллельно эфемерных царя никакой реальной властью, помимо полномочий командования войсками на войне, не обладали (поэтому и потеря царя Леонида с точки зрения Спарты как государства не имела большого значения — у неё всегда был как минимум один запасной игрок в составе). Демократия, чего греха таить, у спартанцев была — иногда при решении второстепенных проблем обращались к спартанскому народному собранию; оно соберётся на площади и начнёт кричать во весь голос «за» или «против», после чего оравшие громче объявляются победителями. Настоящую власть Спарты составляла спартанская олигархия, представленная, в первую очередь, эфорами — высшими религиозными, а заодно и административными, лицами. По фильму, эфоры — это такие престарелые коррупционеры и сластолюбцы, и Леонид чувствует полное моральное право игнорировать их распоряжения (за что в реальной жизни, он бы, очевидно, поплатился).

Сама идея дихотомического противопоставления «свободная демократическая» Спарта — «злая тоталитарная» Персия выглядит, по меньшей мере, комично. В Персидской империи, как и на Древнем Востоке вообще, рабство продолжало оставаться в основном патриархальным, раб был членом общины, мог владеть собственностью и даже собственными рабами, а относились к нему не хуже, чем к полусвободному общиннику. Армию правившие Персией Ахемениды комплектовали вне зависимости от этнической принадлежности, и сами персы сражались бок о бок с мидийцами, лидийцами, финикийцами, египтянами, сирийцами, арамеями, армянами и, кстати, самими же греками (греческими наёмниками из Малой Азии). В Спарте же, как мы уже выяснили, существовал самый настоящий апартеид и геноцид.

Самое грубое нарушение исторической достоверности в фильме — идеализация не столько самой Спарты, сколько её роли и места в разгроме войск Персидской империи. Подвиг трёх сотен спартанцев (и, не будем забывать, ещё семисот воинов из Беотии) торжественно-картинный, весьма наглядный для воспитания самоотверженности на личном примере. Но героизм защитников Фермопильского перешейка, хотя в ретроспективе и казался началом конца персидской армии вторжения, не мог решить сам исход кампании 480-479 до н. э.

На роль спасителя Греции куда больше подходит главный конкурент Спарты за гегемонию на полуострове — Афины, прямая дорога на которые открывалась персам после победы при Фермопилах. Вообще, даже к самим Фермопилам спартанцы пришли только после длительных уговоров афинян (Спарта не собиралась помогать своим потенциальным противникам и рассчитывала отсидеться на подступах к Пелопоннесу). Как и Кутузов два тысячелетия спустя, Когда же персы приблизились к Афинам, афинский стратег Фемистокл эвакуировал население города (вы думали, Кутузов был такой один?) и возглавил афинский флот, бывший, по сути, его же детищем, в битвах при Артемизии и Саламине. Несмотря на огромное численное превосходство, принадлежавший персам финикийский флот был разбит наголову. Персы оказались отрезаны от баз снабжения и вскоре были разгромлены и на суше — в битве при Платеях. Между тем, значение Афин как сердца антиперсидской коалиции полисов, в фильме нигде не упоминается.

Что касается непосредственных участников сражения при Фермопилах. Греки в фильме, очевидно, книг по истории военного дела не читали и о том, что им следует выстраиваться в фалангу, смыкать свои щиты и вообще вести себя на поле боя соответственно, никогда не слышали. Внешне гоплиты больше похожи не на тяжёловооружённых пехотинцев со шлемами, щитами и панцирями, а на команду качков-культуристов, демонстрирующих чудеса акробатики и боевых искусств, почти как Рембо-2, Терминатор или Джеки Чан. Как заявил сам Снайдер, «боевой стиль и построение, в частности, спартанская фаланга, были сознательно изменены, чтобы боевые сцены выглядели… более круто». Что ж, достойное оправдание.

Поскольку для роли иранских террористов, ой, персидских «бессмертных» (гвардии персидских императоров, названной так благодаря её способности быстро восстанавливать свой боевой порядок), не удалось найти ни одного прирождённого талиба, и массовку режиссёру пришлось набирать из орков, троллей и лиц мутантной национальности. Вообще-то, стоило бы заметить, что персидская армия была «интернациональна», набрана не только из этнических персов, но и со всей империи, поэтому создатели фильма оскорбляют таким изображением не только наследников древних персов (т.е. граждан Ирана), но и остальные народы Ближнего и Среднего Востока.

Если во всех фильмах об Александре (в том числе, к сожалению, и в фильме Оливера Стоуна) режиссёры изображают всё же персов, просто чуть не из той исторической эпохи, то гуманоиды, обозначенные в «300 спартанцев» как «персы», явно не тянут на принадлежность к виду homo sapiens. Действительно, им не хватает ещё сумасбродного проповедника — вот вам и вылитые толкиеновские орки, прямо в музей фэнтези и прочих химер болезненного воображения!

Фэнтезийный колорит органично дополняют не менее толкиеновские слоны размером с порядочного бронтозавра и — просто потрясающая находка — боевые носороги, оборудованные по всем требованиям современной многослойной защиты бронетехники (то, что ручных львов в боевом деле использовали, я слышал, но носороги…)! Вряд ли кто-то из «научных консультантов» фильма (а в том, что таковые вообще имелись, уверенности у меня нет) счёл своим долгом сообщить съёмочной группе, что боевые слоны на Ближнем Востоке появились только в конце IV века до н. э. В битве при Гавгамеллах последний персидский император Дарий III выставлял против Александра Македонского по существу всю свою армию — только тогда слоны и появляются в качестве элемента вооружённых сил, да и то в количестве 15 штук. В регулярную боевую единицу слоны превратились после того, как индийский царь Чандрагупта из династии Маурьев оттяпал от бывшей империи Александра Синд и Арахозию (современные земли Пакистана и Афганистана). Наследник Александра в его азиатских владениях, Селевк I Никатор был занят войнами с остальными диадохами, в первую очередь, египетскими Птолемеями, и на потерю весьма солидных владений на востоке внимания не обратил, «обменяв» их на 500 присланных из Индии слонов. А ещё через столетие Ганнибал наглядно доказал, что водить за собой слонов в марш-броски на отдалённые территории весьма проблематично — из почти четырёх десятков его любимых животных с проходом через Альпы справился всего один (предполагаемые останки остальных долго будоражили воображение европейских археологов, пока не оказались костьми мамонтов). Так даже будь у персов такая «бронетехника», они вряд ли бы пытались переправить её через Дарданеллы в Грецию.

Но вернёмся к фильму. Главный злодей в нём, по сути, представляет собой одиозного (по единогласному мнению западных политиков) президента Ахмадинеджада, которого предварительно растянули раза в два и напичкали металлом с ног до головы. Ибо возглавляет шайку орков и троллей, облачённых, между прочим, в маски из греческих трагедий, некто «король Ксеркс». По фильму, этот Ксеркс — гроза металлодетекторов, каждый сантиметр тела которого буквально изрешечен пирсингом (откуда он должен был взяться у ближневосточного правителя — ума не приложу). К тому же, рост этого гротескного персонажа таков, что иранская баскетбольная сборная едва ли бы обошла его вниманием при подборе игроков. Да, и ещё он чуть ли не сам стоит на передовой вместо того, чтобы мирно восседать на троне в окружении придворных в далёком тылу (как это и делал Ксеркс на самом деле).

Конечно, персидский император — личность довольно неординарная; после того, как при переправе персов через Геллеспонт (Дарданеллы) шторм разбросал «понтонный мост» из финикийских кораблей, он не нашёл ничего лучшего, чем приказать сначала выпороть море, а потом бросить в него цепи (интересно, что такое «наказание» не показалось странным ни грекам, ни тем более самим персам). Но авторы фильма, видимо, решили перегибать палку до конца и вообще показали Ксеркса (а заодно и остальных персов) представителем нетрадиционной ориентации, активно домогающимся взаимности спартанского царя Леонида. Это при том, что «голубым» общество было как раз в Греции, где любовь к представительнице противоположного пола считалась чуть ли не отклонением. А о масштабах данного явления в отдельно взятой Спарте уже можно судить из того, что даже в Афинах, где оно тоже было довольно распространено, в театральных комедиях слово «спартиат» литературно переводится как «мужеложец».

Наконец, насчёт тенденций и заказов. Причина, по которой фильм, в котором предшественники нынешнего иранского населения показаны нелюдями, снимают именно сейчас, я думаю, понятна — идеологическое обоснование для возможного американского вмешательства во внутреннюю политику Ирана. Поэтому не удивительно, что иранские власти назвали фильм частью «американской психологической войны против иранской культуры»: «Запад хочет исказить нашу историю и культуру, поставить её под вопрос и оскорбить нас…», как заявил представитель иранского правительства Голямхоссейн Эльхам.

Даже если бы от текущих политических параллелей фильма можно было отрешиться, идеологическая ориентация «300 спартанцев» всё равно не изменится. Чего не могут не заметить и вполне либеральные кинокритики. «Ребята Адольфа были бы довольны фильмом», — отмечает Кайл Смит в «Нью-Йорк Пост». «Хрестоматийный пример того, как расистская фантазия и националистические мифы могут оправдать тотальную войну», — соглашается его коллега. Судите сами — накачанные белые типы с нордическим характером и почти арийской внешностью возвышенно разбивают рожи каким-то «расово неполноценным» «чуркам». Кажется, когда-то похожее уже было. В каком-то порождении извращённой фашистской фантазии а-ля «Триумфа воли»?

Жаль, конечно, что Снайдер и братия не довели канву фильма до логического завершения: аятолла Хаменеи, загримированный под Сарумана, очень органично смотрелся бы в окружении клыкастых орков и произвёл бы эффект не хуже Ахмадинеджада в образе Ксеркса.

В конце 1950 — начале 1960-ых в американском и итальянском кинематографе было распространено явление, получившее наименование «Sword and sandal» (в переводе «меч и сандалии») или «пеплум» (латинское наименование дешёвой разновидности туники), традиция которого восходит к ряду немых итальянских фильмов начала ХХ века (особо отмечают в этой связи «Кабирию» 1914 года, едва ли не первой принёсшую историческую достоверность во имя зрелищности). Хотя фильмы этого жанра обращались к греко-римской, библейской или псевдо-древневосточной тематике, большую их часть объединяла определённая условность и чрезмерная доля «эпических приключений», не выходивших за рамки хорошо известных сказочных сюжетов. Тем не менее, среди разнообразного хлама, выдержанного в ядовитых красках, с невероятно бутафорскими декорациями и грубыми историческими погрешностями, нередко встречались талантливые и впечатляющие фильмы вроде «Бен-Гура», «Клеопатры» или «Десяти заповедей». В «300 спартанцах» мы же видим не просто гиперболизацию или вульгаризацию истории, а её прямое отрицание; ещё меньше фильм представляет в художественном плане.

Творцы фильма, пытаясь опередить справедливо-возмущённую реакцию, принялись во всё горло визжать, мол, не собирались мы историческое или политическое кино снимать, а экранизировали комикс (что отразилось на манере фильма)! Что, дескать, очень даже оправдано на фоне бесконечных экранизаций «Супермена», «Бетмена», «Спайдермена» и раздутого «успеха» «Города грехов». Проблема в том, что «Суперменом» историю не заменишь (пусть даже вобьёшь в головы населения слегка видоизменённое ницшеанское разделение на «сверхчеловеков» и «недочеловеков» и заставишь его бежать от реальности в несуществующие миры). А вот идеологическими заказами типа «Апокалипто» и «300 спартанцев» — вполне.

Вместо послесловия

На развалинах древнего Вавилона, находящихся к юго-западу от Багдада, ныне красуется американо-польская военная база; в свободное от сна и служения своим малым и большим родинам время бравые белозубые морпехи-разносчики демократии развлекаются, обстреливая всё, что осталось от одного из древнейших центров человеческой цивилизации. Великолепные врата Иштар, которые иногда вместе с остальными стенами Вавилона перечислялись в списке семи чудес древнего мира, и прочие памятники Вавилона времён Навуходоносора II, на раскопку и реставрацию которых археологи потратили огромное количество усилий и времени, были повреждены и разрушены бронетехникой; часть их была попросту снесена, чтобы установить место для посадки вертолётов. Поэтому весьма символично, что фильм, попирающий историю, выходит одновременно с разрушением колыбели цивилизации.

Но самое страшное — даже не то, что мировой капитализм и его цепные псы презирает культурное наследие усопших, а то, что он в не меньшей мере презирает живых. Иракская война, по данным Международной амнистии, уже забрала в десятки раз больше жертв, чем сообщается в официальной статистике, оценивающей их в 50 тысяч. Американскому ВПК, нефтяным и машиностроительным корпорациям нужны постоянные войны, очаги нестабильности и новые рынки. В конечном итоге, им нужны и новые жертвы. Нужные войны могут вестись как самими государствами центра против периферии (Афганистан, Ирак…), так и в самих подчинённых неоколониалистам государствах (Судан, Сомали…). Неважно, где начнётся очередная война; важно то, что она начнётся и принесёт ужасные страдания. А массовая культура, включающая голливудские блокбастеры, послушно будет подготавливать в массовом сознании обоснование новых преступлений. Приятного всем просмотра!